О национальной ущербности предпринимателей

О национальной ущербности предпринимателей

Постсоветский бизнес — ровный наследник купеческого делового мира, с его изъянами и претензиями

О национальной ущербности предпринимателей
фото: Наталья Мущинкина

Воспевать частное предпринимательство — это ныне хороший тон. По убеждению многих, крупный бизнес тот самый локомотив, какой выведет страну на передовые рубежи. После крушения СССР уже четверть столетия не смолкают разговоры о преимуществах национального капитала.

Однако ожидание экономического чуда открыто затянулось. Поэтому стоит взглянуть на прошлое отечественного купечества. Увидать, насколько эти разрекламированные сыны родины обладали искомым модернизационным потенциалом, дабы постигнуть: многое ли изменилось с тех пор.

Взгляды купцов на хозяйственное строительство бывальщины известны всегда, хотя экономической программой в полном резоне слова их можно назвать с натяжкой. Интеллектуальные издания 1880–1890-х годов с разочарованием констатировали ущербность купеческой думы.

Ничего, кроме требований устранить иностранный бизнес, расширить государственное кредитование, не предлагалось. Любые беседы неизменно сводились к пожертвованиям со стороны казны в пользу Тит Титычей. Разумеется, им лестно было «снабдиться» из бюджета и через силу преимуществ приступить к урезониванию других. Зачем, спрашивается, нужны какие-то иноземные инвестиции, когда можно напечатать своих капиталов, сколько потребуется? А если исконный деятель ничего на них и не устроит, то это хороший повод заявить о недостаточном субсидировании.

В этом нет ни малейшего преувеличения. С 1880-х годов именитое купечество фактически оккупировало московскую контору Госбанка. Они взяли в свои длани распределение средств, львиную долю которых направляли в московские банки для дальнейшей переброски в относящиеся им компании и торговые дома.

Управляющие конторой не могли противостоять их мощному напору и быстро превращались в исполнителей воли крупных семейств Первопрестольной. Неудивительно, что почти все ставимые из Петербурга управляющие заканчивали карьеру, оседая именно в московских банках. Даже созданный в 1864 году Московский купеческий банк начинов свою деятельность с разнообразных ходатайств. Складывалось впечатление, что его и основывали в первую очередь как инструмент для добывания всевозможных льгот.

Патриотическая риторика, лозунги к подъему производительных сил редко подкреплялись какими-либо созидательными делами. Так находил «крестный отец» именитого купечества во второй половине ХIХ столетия Федор Чижов. Его роль в приобщении местных тузов к новоиспеченным бизнес-сферам (банкам, железнодорожному строительству и др.) трудно переоценить.

Он крайне скептически высказывался о деловых потенциях купечества. Чижова весьма притесняло, что его партнеры по бизнесу смотрят на дело слишком легко, — и это приносит немалый вред. «Они не имеют понятия о несложный законности», где захотел — «там непременно должна быть беззаконность или по крайней мере исключение из законности», а кроме того, тяжки на подъем.

Он пытался составить общество для получения концессии на Донецкую железную путь, убеждал вложиться в выгодное дело не один месяц, что возбуждало недоумение в Петербурге. Когда же невероятными усилиями это удалось, возникло иное препятствие: оказалось, никто из акционеров не предполагал чем-либо заниматься в созданном предприятии. Никто не желал входить в техническую часть проекта, все отказывались даже от поездки для подачи заявительного пакета документов. Один-единственно, к чему они проявляли интерес, так это к получению доли предполагаемых доходов.

Столь же мрачен был и Дмитрий Менделеев. Поначалу он возлагал большие надежды на этих капиталистов, но в крышке концов констатировал: эти руки привыкли получать большие и легкие барыши и совершенно не желают связываться с тем, что несет какой-либо риск. В течение длинного времени никак не удавалось развернуть московскую купеческую элиту на освоение богатейших нефтяных промыслов. Со всеми аргументами они охотно соглашались, но сами не двигались со своих крепко насиженных пунктов. В результате Кавказский регион превратился в вотчину Нобелей, Ротшильдов и др.

Добавим: спустя годы, когда «нефтянка» уже зарекомендовала себя выгоднейшим активом, купечество выступило с обыкновенным требованием: дайте дорогу русскому капиталу. Желание участвовать в этой области подкреплялось обещанием обеспечить русских промышленников топливом.

Правительство пошло навстречу, и учрежденному именитым купечеством Московско-Кавказскому товариществу бывальщины выделены участки бакинских земель. Каково же было изумление властей, когда вся добываемая на промыслах нефть, минуя Центральный фабричный зона, прямо в сыром виде пошла на экспорт!

Прозевали капиталисты и становление Полуденного горнопромышленного региона. Местные землевладельцы, узнав о залежах руды на относящихся им участках, пытались привлечь к разработке москвичей, но их усилия не увенчались успехом. Так, одного екатеринославского помещика, в 1884 году предложившего наладить горно-металлургическое производство, выставили умалишенным. Тогда тот отправился в Бельгию, без особого труда привлек к делу здешних предпринимателей и перед смертью продал им свое поместье. Иной землевладелец, обнаружив признаки железных залежей, также адресовался в Москву, но отклика не получил и уехал в Брюссель.

Но наибольшее разочарование потребовала позиция купечества по рабочему вопросу. Московская буржуазия, чистосердечно заботившаяся лишь о собственных выгодах, в штыки воспринимала любые инициативы в этой сфере. Ее нервировала сама обязанность заключать договоры найма с рабочими, прописывать права и ответственность пролетария, определять его заработок, обозначать взыскания и вычеты. На трудовых людей эти благодетели глядели с презрением и ожесточением.

Председатель Московского биржевого комитета Николай Найденов оправдывал размашистое применение всевозможных штрафов, видя в них способ компенсировать ущерб, причиненный нерадивыми работниками. Да и затраты хозяев на содержание социальной инфраструктуры (школ, больниц, бань и т.д.), о чем умиленно вспоминают ныне, покрывались не из купеческого кармана, а через разветвленную систему штрафов пролетариев.

Разумеется, государственное вмешательство в эту «идиллию» раздражало фабрикантов: они готовы бывальщины рассуждать о мире и согласии с работниками до тех пор, пока в эту «добросердечную окружение» не врывалась непрошеная опека. Все это очень напоминало восхваление канувших в Лету крепостных распорядков, приверженцы коих также ностальгировали по патриархальным отношениям между крестьянами и помещиками.

Негативное касательство к купеческим кругам очень хорошо выразил известный русский литератор Михаил Салтыков-Щедрин. Как он строчил, буржуазная атмосфера вызывала стойкое отвращение у любого нормального человека: русское общество выделило из себя нечто на повадку буржуазии. В короткий срок эта предпринимательская тля успела опутать все наши палестины: в любом углу она сосет, точит, разоряет и вдобавок нахальничает, а потому становится непереносима.

Это «ублюдки крепостного права», выбившиеся, чтобы восстановить его в конфигурации менее разбойничьей, но, несомненно, более воровской. Салтыков-Щедрин дает цельную галерею подобных устроителей жизни с характерными фамилиями: Разуваев, Дерунов, Бородавкин и др.

Они могут лишь «собачиться» — этот специальный термин появился в русском стиле для описания коммерческого языка, на котором ведут между собой деловые беседы торговцы. Причем все они семьянины, жертвователи и меценаты. Действительность воспринимается ими попросту: «бедным подати надо платить, а не о приобретении думать. Если человек неимущий, так чем меньше у него, тем даже лучше. Лишней обузы нет».

Эти факты из купеческих реалий царской России весьма злободневны. Постсоветский бизнес — ровный наследник того делового мира, с его изъянами и претензиями. Их «роднит» касательство к стране, которая и тогда, и сейчас воспринимается не объектом модернизации, а кормления, расхищения. Эпиграфом к предпринимательской эпопее может сделаться фраза одного из купцов из романа «Русский лес» писателя Леонида Леонова: «А чего ее сожалеть, Россию-то, ее без нас не разворуют, что ли?».