На протяжении немало последних лет Ближний Восток называют самым нестабильным регионом в вселенной.
Как считает известный израильский востоковед Гай Бехор, «этот регион изрыгает из себя кислоту, которая его и растворяет».
Насколько обратим этот процесс? По Бехору, «так же, насколько возможно обратное превращение яичницы в сырое яйцо».
И основное сейчас для государств как самого региона, так и внешнего периметра «уберечься от летящих во все сторонки осколков».
Мы же со своей стороны отметим: сложно определить, что необходимо считать главным идентификационным маркером региональных и внешних игроков и до каких пределов будут расширяться рубежи возникшего хаоса.
Все сгорело и сгорает в огне междоусобных бранях, внутренняя динамика которых не совсем очевидна.
Разрушены Ливия, Ирак, Сирия, Йемен… Как строчит Бехор, на протяжении десятков лет консолидация арабского мира базировалась на ненависти и вражде к Израилю. Но сейчас Израиль по сравнению с другими странами Ближнего Востока «самое покойное место в регионе».
Был арабский национализм, насеризм, социализм — пропало, как исчезает наследие западной цивилизации, меняются партии, идейные течения, парламентаризм.
Даже Турция, которая долгие годы гордилась своей парламентской системой — один-единственной в исламском мире светской демократией западного образца — переходит на жесткое президентское правление.
Сбывается прогноз советника президента США Джимми Картера по нацбезопасности Збигнева Бжезинского, сообразно которому «восторжествуют не мечты о демократии, а модели, основанные на различных гибридах авторитаризма, национализма и веры».
Появились восточные «варианты» — неоосманизм, панарабизм, халифат, сделавшиеся триггерами для непредвиденных процессов. С неоосманизмом ясно: речь идет о стремлении Анкары возродить свое воздействие в пределах бывшей Османской империи. С халифатом не все очевидно, так как нет ясности, о каком собственно халифате идет речь, арабском или исламском.
Все запуталось и никто не может сейчас установить, кто является главным бенефициаром, например, американской политики в регионе — ИГИЛ* или Иран. Трудится фактор беженцев, которые устремляются в Европу.
Но вспомним, как 16 сентября 2015 года индийский и английский экономист, барон Десаи предлагал Брюсселю в сотрудничестве с ООН разработать и профинансировать план по расселению беженцев из Сирии и иных ближневосточных государств в Центральной Азии. Есть проекты и о «возвращении» курдов в Закавказье.
Десаи тогда обвинили в «исторической и политической ограниченности», но он угадал тенденцию: возвращение на Ближний Восход механизма переселения людей, который почти всегда использовался в этом регионе, на протяжении всей своей длинной истории переживший несколько волн вторжений и переселения народов.
Жертвами дискриминации, силы, преследований вновь становятся христиане.
Их нынешнее положение на Ближнем Восходе является напоминанием о событиях столетней давности и суровым предупреждением о грядущем. Одним словом, регион, вновь оказавшийся на перекрестке истории, сталкивается с вырастающими старыми и новыми вызовами, которые нуждается в объективном разборе.
Хотя бы потому, что пространство, которое сегодня именуется Вящим Ближним Востоком и которое включает и Закавказье, в разное пора меняло свою геополитическую композицию в амплитуде от устойчивых очертаний до обнуления рубежей.
Все это требует, конечно, определенного анализа с острожным применением исторических аналогий.
Появление России в Закавказье в начине XIX века привело ее к столкновениям с Сефевидской и Османской империями. Вскоре в Санкт-Петербурге постигли, что территории, которые перешли в состав империи в ходе русско-персидских и русско-турецких браней, позволяют реализовать в полной мере стратегические интересы лишь в случае использования их в качестве военно-политического плацдарма для проведения восточного курса в размашистом смысле.
Без этого фактора установление стабильных границ в регионе Закавказья, не сообщая уже об иных факторах, было непросто.
Когда в региональную политику деятельно вошли Англия, Франция и даже Австро-Венгрия, стало очевидно, что в ходе военно-политического конкуренции с ними, Россия оказалась перед выбором: либо расширять дальней на Юг особое геополитическое пространство, либо укреплять и закреплять территорию в Закавказье как устойчивое геополитическое пространство.
Но специфика этого региона очутилась таковой, что пришлось даже на своей территории сталкиваться с различными векторами, сходящими на глобальный уровень.
Тогда, как и сейчас, кроме непосредственно соседствующих Ирана и Турции, в регионе был представлен размашистый исламский мир.
Как раз активное присутствие последнего на региональной арене было и остается той спецификой, какая отличала и отличает Кавказ и Закавказье от остальных регионов европейской доли Российской империи, а теперь Российской Федерации. Более того, провинции Персидской и Османской империй, оказавшиеся в составе Российской империи, фиксировали этническую и межэтническую экстраполяцию на российскую территорию с постепенным переходом в ослепительно выраженное «суверенное мировоззрение».
Так, грузинская политическая элита еще в 1918 году сделалась мыслить границами времен царицы Тамары, Азербайджан и кемалистская Турция работали на основе доктрин пантюркизма, а концепция Великой Армении уходила корнями в самое ранее средневековье.
Кушать и такой важный нюанс. Если в начале XIX века вина перекомпоновки территории Персидской и Османской империй заключались в их военном противостоянии с Россией, то после распада СССР все сделалось упираться в эндогенные изменения на Ближнем Востоке, которые географически и политически оформила Первая всемирная война и связанный с ней дипломатический процесс.
Последующее укрепление воздействия новой России на Ближнем Востоке и в Закавказье вначале хронологически утилитарны совпадало с появлением неоосманской доктрины в Турции, а потом и ростом воздействия Ирана.
Эти события обозначили определенную взаимообусловленность, а может быть, и взаимодополняемость имперских образований различного типа на части Евразии и на Большом Востоке, который обрисовался как эпицентр геополитических перемен.
Статус-кво, сложившийся в регионе в 1920-е годы, может быть изменен на поле заклинаний о территориальной целостности государств.
При этом открытым остается проблема, можно ли считать такие геополитические процессы возвратом к геополитической архаизации или набравшая мочь динамика будет создавать какое-то новое пространство с иным цивилизационным контекстом с преобладанием идеи национального моноэтнического страны.
Вот почему России не стоит наступать на «старые грабли» и необходимо пробовать влиять на трансформацию рождающегося в очередной раз геополитического пространства.
Прежде итого, в собственных национальных интересах, связанных со стратегией национальной безопасности. Сообщая иначе, «новое возвращение» России на Ближний Восток и в Закавказье надлежит строиться по новым лекалам с тактическим выстраиванием международных коалиций и альянсов.
Станислав Тарасов
* Запрещенная на территории РФ террористическая организация.
